Отец долго молчал, и я уже перестал надеяться на ответ, когда он вдруг сказал:

— Твой дедушка очень богат. У него огромные, бесчисленные стада коров, овец и лошадей, несколько ранчо и собственный дом в городе Лос-Анджелесе. Большинство работников на его ранчо — индейцы, а в городе том немало и мексиканцев, среди них много и хороших, добрых людей.

Я хотел было тут же узнать заодно и о Фелипе — о чем таком проведал тогда этот старик, чего не полагалось знать другим, но как-то вдруг оробел. И уж конечно не мог признаться отцу, что подслушивал его разговоры с мамой, пусть даже в них шла речь о далеком, неведомом прошлом и моем дедушке.

Пассажиры фургона дремали, то внезапно просыпались, то снова впадали в чуткий сон. Один Флетчер был раздражен, не находил себе места. Он по-прежнему казался тяжелым, необщительным человеком, одним из тех, кто, хотя и напролом, добивается желаемого, совершенно не считаясь с другими. В нашей компании Флетчер держался особняком, меня невзлюбил с самого начала, что, кажется, было взаимно.

— Что случилось с вашим ребенком? — поинтересовался однажды у отца Флетчер, как всегда недовольным, брюзгливым тоном. — То, как он говорит, вовсе не похоже на речь ребенка, рассуждает словно эдакий маленький старичок...

Отец вежливо попытался объяснить. Мол, сын проводил большую часть своего времени среди взрослых, поэтому не только говорит, но и думает как взрослый. Жили в таких местах, где, к сожалению, не всегда можно было подыскать ему детскую компанию, друзей...

Через какое-то время, отправившись к озеру за водой, я услышал, как Фарлей за моей спиной обратился к Келсо:

— Мальчик, конечно, создает определенные проблемы, а нам они ни к чему. О Верне я не беспокоюсь, пусть думает о себе сам, но вот если вдруг перестрелка... что тогда? Разумеется, не желательно...

— До сих пор вроде никаких затруднений...